Военно-Топографическая служба

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Военно-Топографическая служба » История и события » Политические репрессии


Политические репрессии

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

Ярослав Тинченко

ГОЛГОФА РУССКОГО ОФИЦЕРСТВА В СССР

1930-1931 ГОДЫ
 
Конец русской гвардии (Ленинградское дело)

В идеале погром не может ограничиваться отдельно взятой квартирой или семьей: если у какой-то шайки подонков чешутся руки, то беда появляется на пороге сразу у всех жителей. Точно такая же ситуация сложилась и в 1931 году, когда ОГПУ не ограничилось арестами военспецов в одной Москве. В других регионах также проходили массовые аресты бывших генералов и офицеров, закончившиеся трагически для многих именитых военных.
В этом отношении больше всего пострадали офицеры, проживавшие в Ленинграде. Для ОГПУ они были лакомым кусочком, в своем роде деликатесом. Почему?
До Первой мировой войны в столице Российской империи находились все крупнейшие управления военного ведомства, Николаевская академия Генерального штаба, лучшие военные училища, наконец, блестящие пехотные и кавалерийские полки императорской армии. В начале гражданской войны почти все ключевые военные организации и академия Генштаба покинули город. Но в Петрограде остались многие демобилизовавшиеся офицеры императорской гвардии, а также преподаватели военных училищ. Все они дожили до 1931 года и стали жертвами сфабрикованного ОГПУ так называемого Ленинградского заговора гвардейских офицеров, изначально расследуемого в рамках дела “Весна”.
Центром заговора бывших офицеров Ленинграда по версии ОГПУ была Военно-политическая академия РККА имени Н. Г. Толмачева (комиссара 7 армии, погибшего в 1919 году). Дело в том, что в академии преподавал профессор Николай Апполонович Морозов - бывший белый генерал и командующий Кубанской армией, сдавший ее красным в апреле 1920 года. В благодарность за это большевики разрешили Морозову вернуться домой в Ленинград, где поручили возглавить кафедру Военно-политической академии. По своей значимости для бывших белых Н. А. Морозов стоял на одной ступеньке с погибшим Слащевым и расстрелянным Секретёвым.
Генерал Морозов был скрытным и малообщительным человеком, военспецов сторонился, бывших белых - и подавно. Долгое время ОГПУ не удавалось подловить Николая Апполоновича на какой-нибудь крамоле. Единственным его грехом было разве что стойкое убеждение, что преподавать стратегию и тактику нужно исключительно на опыте Первой мировой войны, но никак не гражданской. Из-за этого у Морозова вышел серьезный конфликт с командующим Ленинградским военным округом М. Тухачевским, но это, конечно, никак не могло быть инкриминировано генералу.
Первым из преподавателей Военно-политической академии 29 октября 1930 года был арестован бывший полковник И. П. Гудим. Затем аресты возобновились лишь в январе. Были схвачены бывшие генералы Генштаба Искрицкий, Тигранов, полковник Герарди, капитаны Ильин, Энглер, Энден и другие. Вместе с ними арестовывались жены, сестры и просто знакомые дамы. Так, по делу заговора в Военно-политической академии в ОГПУ оказалась дочь знаменитого русского врача Михаила Боткина Елена. Вскоре к этой теплой компании присоединился и генерал Морозов с женой.
Арестованным преподавателям вменялось в вину создание по инициативе Морозова кассы взаимопомощи, паевиками которой были многие царские генштабисты, проживавшие в Ленигнраде. Из кассы суммы распределялись особо нуждающимся коллегам. В частности, таким образом преподаватели Военно-политической академии помогли бедствующему генералу Добрышкину. Создание кассы в ОГПУ было трактовано, как создание контрреволюционной организации преподавателей, тесно связанных с генштабистами из Военной академии РККА. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 240(3159), дело преподавателей Военно-политической академии, с. 12-об, 23-24 и пр.).
Сколько всего лиц было осуждено по делу заговора в академии, сказать сложно: ленинградские следователи имели какую-то манию плодить новые дела и заговоры. В результате часть преподавателей, арестованных по делу «Весна», пошла совершенно по другому делу. Такая участь постигла, в частности, генералов Е. А. Искрицкого, Н. Г. Дединцева (бывшего командира Лейб-гвардии Павловского полка), В. А. Апушкина (военного юриста), полковника Н. А. Лободу, капитанов Н. А. Гудима (Лейб-гвардии Преображенского полка), Н. В. Энглера, Е. П. Ильина и А. Г. Егорова-Березина.
Из прочих же преподавателей Военно-политической академии генералы Н. А. Морозов и Л. Ф. Тарасов получили по 5 лет исправительно-трудовых работ, начальник Химической службы  ЛВО бывший штабс-капитан В. С. Мухачев - 10 лет, Е. П. Ильин и старший лейтенант Б. М. Энден - 3 года ссылки в Сибири, а Герарди был выслан из Ленинграда.
Еще одним контрреволюционным центром в городе, по мнению следователей ОГПУ, была Военно-техническая академия РККА, где главным заговорщиком считался бывший генерал А. В. Сапожников. Распутывая дела преподавателей академии, следователи ОГПУ выяснили, что в Ленинграде существуют две организации, возникшие по принципу окончания еще в дореволюционное время Михайловского или Константиновского артиллерийских училищ. После 1917 года из преподавателей Михайловского училища был укомплектован педагогический состав Военно-технической академии, преподавателей Константиновского - Артиллерийской технической школы. Бывшие офицеры свято чтили свои древние училищные традиции: организовывали вечера, собирались в праздники и т. д.
Кроме того, на организации бывших артиллеристов в Ленинграде ОГПУ вывели к тому времени расстрелянные служащие Главного управления военной промышленности, Центральных артиллерийских мастерских и Артиллерийского управления, в свое время - тоже выпускники Михайловского или Константиновского училищ.
На протяжении двух месяцев в Ленинграде шли повальные аресты бывших кадровых артиллеристов. Из именитых военных были схвачены генерал-лейтенанты А. В. Сапожников и Н. П., Демидов, генерал-майоры А. А. Солонина, И. П. Михайловский, Г. А. Свидерский, Н. Н. Крыжановский, В. В. Гун, И. И. Алмазов и многие другие. Под воздействием следствия генерал А. В. Сапожников и бывший начальник Михайловского артиллерийского училища И. П. Михайловский дали показания, что являются руководителями контрреволюционных организаций, занимавшихся вредительством в преподавательской деятельности и науке. Подписали «признания» и многие другие бывшие артиллеристы. Часть из них была расстреляна, другие осуждены на различные сроки, некоторые - выпущены на свободу.
Так же, как и артиллеристы, московский след имели ленинградские военные инженеры, топографы и преподаватели гражданских вузов. В частности, в организации заговора военных топографов был обвинен бывший генерал И. И. Селиверстов, в начале 20-х годов изгнанный из Военно-топографического корпуса. Новые показания дали на него арестованные в 1930 году сотрудники Топографического управления РККА.
Точно так же попали на удочку ОГПУ и военные инженеры во главе с бывшим генералом и профессором Ф. И. Зубаревым, в 1915-1917 годах возглавлявшим Николевскую инженерную академию. Действия этой группы связывались с “разоблачением” заговора в Военно-инженерном управлении РККА. Наконец, сильно пострадали и военруки различных ленинградских вузов, на которых дали показания их коллеги из Москвы, Киева и других городов.
Впрочем, все перечисленные выше лица так или иначе находились на службе в Рабоче-крестьянской Красной Армии, и поэтому расстреливались лишь в крайних случаях. В большинстве же бывшим военспецам из числа генштабистов, артиллеристов, инженеров, топографов и военных преподавателей сильно повезло: многим из них дали небольшие сроки, а некоторых просто выпустили. Зато совсем по-другому ОГПУ отнеслось к бывшим офицерам, находящимся в запасе, и в первую очередь - императорским гвардейцам.
До революции в Ленинграде и окрестностях располагалось 8 полков гвардейской пехоты, 4 - стрелков, и 8 - кавалерии (не считая казаков). Почти все гвардейские кавалеристы пробрались в различные белые армии, и в гражданскую войну с оружием в руках дрались с большевиками. К 1931 году из гвардейских кавалерийских офицеров в Ленинграде почти никого не осталось.
Организация Лейб-гвардии Финляндского полка полковника В. В. Жерве, как упоминалось, была ликвидирована еще двумя годами ранее, и поэтому из бывших финляндцев в городе также никого не было. Зато ОГПУ были выявлены и арестованы бывшие офицеры Лейб-гвардии Преображенского, Семеновского, Измайловского, Егерского и Московского полков. Также были арестованы и некоторые бывшие офицеры Лейб-гвардии Гренадерского, Павловского, Кексгольмского полков и несколько человек из числа гвардейских стрелков. Всех их обвиняли в том, что они создали контрреволюционные организации по принципу принадлежности до революции к той или иной части.
Офицеры и лица, связанные с самым именитым в российской армии Лейб-гвардии Преображенском полком, часто собирались вместе, вспоминали былое, обсуждали современное положение. В конце 20-х годов, когда полковая церковь преображенцев обветшала, находящиеся в СССР бывшие офицеры пытались обратиться за финансовой помощью к своим однополчанам из эмиграции. Из этой затеи, конечно же, ничего не вышло, а для ОГПУ связь с эмиграцией стала главным пунктом обвинения бывших преображенцев.
Но и это не все. Как выяснилось на допросах, в 1917 году бывший полковник Лейб-гвардии Преображенского полка Д. Д. Зуев по поручению командира полка, в будущем известного белого военачальника Кутепова, у себя на квартире спрятал полковое знамя - святыню императорской гвардии. Кроме того, от Зуева были получены показания о том, что в годы гражданской войны он поддерживал связь с белыми. Эти два признания стали серьезным довеском к делу преображенцев. Отправившиеся на квартиру Зуева уполномоченные ОГПУ обнаружили остатки полкового знамени и приложили его к делу в качестве вещественного доказательства. Зато двуглавый орел, навершие знамени, ОГПУ найти так и не удалось. По свидетельствам преображенцев, орел находился у бывшего однополчанина, также арестованного генерала Е. М. Казакевича. Но Евгений Михайлович, несмотря на свое “признание” в участии в контрреволюционной организации, отказался сообщить что-либо о судьбе навершия: мол, потерял - и все. Так судьба навершия преображенского знамени осталась неизвестной.
Почти все бывшие офицеры, проходящие по делу заговора преображенцев, были расстреляны. Одно из исключений составил главный фигурант дела Преображенцев, бывший полковник Д. Д. Зуев, вскоре освобожденный и расстрелянный в 1937 году. Лица же, привлеченные к делу преображенцев, но не служившие в полку, получили различные сроки заключения, а некоторые из них были даже отпущены.
Так называемое Семеновское дело, в отличие от Преображенского, раскручивалось на основе более “жареных” фактов. Дело в том, что для советской власти Семеновский полк был самым ненавистным из всей российской императорской армии. Во-первых, в 1905 году семеновцы участвовали в подавлении вооруженного восстания в Москве. Во-вторых, в 1917 году Семеновский полк объявил себя приверженцем нового строя, был переименован в 3-й Петроградский городской охраны имени Урицкого, и... в 1919 году успешно перешел на сторону Северо-западной добровольческой армии генерала Юденича. Естественно, простить такое большевики не могли, тем более что среди арестованных оказались трое участников подавления Московского восстания 1905 года и шестеро бывших офицеров и унтер-офицеров, в 1919 году перешедших на сторону белых. В 20-х годах все они вернулись домой из эмиграции, но продолжали поддерживать переписку с инициатором перехода полка, проживавшим в Финляндии, капитаном Зайцовым.
Но это, как оказалось, были только мелочи. При разборе алтаря церкви Лейб-гвардии Семеновского полка уполномоченные ОГПУ обнаружили... полковое знамя, которые семеновцы старательно хранили все эти годы. В общем, у бывших офицеров полка оказался большой букет “прегрешений”: 1905-й, 1919-й, переписка с Финляндией, знамя...
По утверждению Алексея Поливанова, потомка одного из офицеров полка, из 21 арестованного семеновца 11 были расстреляны. А именно: генералы Я. Я. Сиверс, Н. А. Кавтарадзе, Д. А. Шелехов, полковники А. М. Поливанов, Д. В. Комаров, П. Н. Брок, Л. В. Дренякин, чиновник В. В. Христофоров, капитан Е. И. Кудрявцев и унтер-офицер К. П. Смирнов. Еще четверо получили по 10 лет исправительно-трудовых лагерей: капитан Г. И. Гильшер, прапорщик П. П. Куликов, военный чиновник А. Е. Родионов и унтер-офицер Я. С. Полосин. Пятеро семеновцев отделались 5-ю годами ИТЛ:  капитаны Н. В. Лобашевский и Г. К. Столица, подпоручик Б. К. Розе, унтер-офицеры Ф. А. Максимов и А. Ф. Тимофеев. Наконец, один - прапорщик М. Р. Радкевич - был отпущен... (Поливанов А. Пока не потеряно знамя...//Родина. - М.,  январь, 1999. - С. 46.)
Подобно преображенцам и семеновцам, свои грешки перед советской властью имели и офицеры Лейб-гвардии Измайловского полка. “Паровозом” дела измайловцев стал бывший капитан А. А. Кованько, “сознавшийся” в том, что еще с 1918 года входил в состав контрреволюционной организации. Кстати говоря, с этим Кованько вышла путаница: по делу заговора офицеров Московского полка был арестован также капитан Кованько, но – Иосиф Владимирович. Когда составлялись общие списки арестованных, Иосиф Владимирович Кованько исчез из числа схваченных измайловцев. По-видимому, в ОГПУ решили, что капитан Кованько существовал только в единственном числе, и служил он только в Измайловском полку.
Вернемся к Алексею Алексеевичу Кованько. От него были получены показания о том, что после Октябрьского переворота в Петрограде будто бы была создана подпольная белогвардейская организация бывших гвардейских офицеров. Эта организация опиралась на четыре запасных гвардейских полка, якобы перешедших на сторону революции: Преображенский, Семеновский, Волынский и Финляндский. По словам Кованько, при его участии в городе готовилось вооруженное восстание, но делу помешало расформирование большевиками Преображенского полка - опоры заговорщиков. В эту организацию якобы также входили и бывшие офицеры Лейб-гвардии Измайловского полка.
Кроме всего прочего А. А. Кованько проходил и по «Академическому делу» как член якобы существовавшей «военной группы». В числе шести бывших офицеров 10 мая 1931 года Коллегией ОГПУ был приговорен к ВМН и расстрелян. Вместе с А. А. Кованько были расстреляны А. С. Путилов, В. Ф. Пузинский, Я. П. Куприянов, П. И. Зиссерман, Ю. А. Вержбицкий. (Академическое дело 1929-1931 гг. - Вып. 1. - С. VIII, XLVIII. - СПб., 1993; Вып. 2, ч. 2. - С. 602. - СПб., 1998.)
В отличие от офицеров предыдущих полков, обвинения, “висевшие” на бывших военнослужащих Лейб-гвардии Московского полка были куда скромнее. Они обвинялись лишь в том, что в 1924 году участвовали в переносе с ликвидируемого кладбища полковой церкви останков своих товарищей, погибших в Первую мировую войну. Кроме того, офицерам также вменялась в вину организация товарищеских встреч. Но, несмотря на такие “детские обвинения”, большая часть московцев также погибла в застенках ОГПУ, правда, кто именно – сказать сложно. Известно лишь, что был расстрелян полковой священник отец Василий Медведский. (Последняя страница истории Л-гв. Московского полка//Минувшее. - Париж, 1986. - С. 360.) Кроме того, высшую меру наказания получили полковники П. М. Яковлев и Н. А. Мельгунов. (Лейб-гвардии Московский полк, Париж, 1936, с. 24.)
К сожалению, подробных материалов о репрессиях офицеров прочих гвардейских полков в архиве Службы безопасности Украины не обнаружено. Лишь из схемы и таблицы обобщающего дела по Ленинградской контрреволюционной организации можно сделать вывод, что офицеров и чиновников Лейб-гвардии Егерского полка было арестовано аж 27 (руководители - генералы Хвощинский и Яблочкин, полковники Оприц и Гиренков), Павловского - 8 (руководитель - полковник ?), Гренадерского - 7 (руководитель - капитан Базилевич), Кексгольмского - 6 (руководитель - капитан Каминский), наконец, гвардейских стрелков (без указания полков) - 6 (руководитель - полковник Энгельгард). (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 13, с. 75, 76.)
Что случилось с этими офицерами - доподлинно неизвестно, но, скорее всего, все они были расстреляны вместе с боевыми товарищами из других полков.
Также в Ленинграде прокатились репрессии офицеров, служивших в полках армейской пехоты, которые до 1914 года располагались в городе и окрестностях: 145 Новочеркасском, 147 Самарском и 148 Каспийском. Все они, как и офицеры Лейб-гвардии Московского полка, частенько организовывали дружеские встречи, ездили друг к другу в гости и вообще старались не прерывать общения. В ОГПУ это было квалифицировано как создание контрреволюционных организаций, и все офицеры указанных выше полков попали в кутузку. Уже во время следствия сотрудники ОГПУ установили, что бывший командир 148 Каспийского пехотного полка скрывал на своей квартире полковое знамя. Тут же реликвия была изъята, а каспийцы получили дополнительный пункт обвинения. Кроме того, в показаниях некоторых новочеркассцев проскакивали упоминания о полковом знамени времен Александра ІІІ (новое знамя находилось в эмиграции). Но напасть на след этого знамени ОГПУ так и не удалось.
Судьба офицеров пехотных полков оказалась такой же незавидной, как и гвардейцев: почти все они были расстреляны.
Сколько же всего бывших офицеров и лиц, связанных с ними, было схвачено в Ленинграде? На этот вопрос ответить весьма сложно. В отчете ОГПУ о “разоблачении” Ленинградской контрреволюционной организации по состоянию на 7 февраля 1931 года указывается, что всего по делу “Весна” арестовано 373 человека. Из них 320 значатся в списках членов различных “контрреволюционных организаций”. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 13, дело Ленинградской контрреволюционной организации.)
Но общее количество лиц, арестованных в Ленинграде по делу “Весна” (не считая Балтийского флота), доходило до тысячи человек и более. Во-первых, в отчете не указаны к тому времени еще не “разоблаченные” организации бывших кадетов Пажеского и Александровского корпусов. Во-вторых, нет в нем и большого количества офицеров военного времени, проживавших в городе. Все они так же были репрессированы.
Чем же обошлось Ленинграду дело “Весна”? По данным руководителя петербургского отделения общества “Мемориал” В. И. Иоффе, число расстрелянных бывших офицеров и их “сподвижников” колеблется от 300 (минимум) до 2 тысяч. Всех их расстреляли 2 или 3 мая 1931 года. Там же, где-то в границах города они и похоронены. Точное место могилы бывших офицеров русской гвардии до сих пор не известно.
Нужно отметить, что лицами, репрессированными по делу «Весна», наличие в Ленинграде бывших офицеров не ограничивалось. Так, по данным историка В. А. Иванова, в марте 1935 года из города в числе «бывших людей» было выслано 1117 офицеров. (Иванов В. А. Миссия ордена: механизм массовых репрессий в Советской России в конце 20-х - 40-х гг. (на материалах Северо-Запада РСФСР). - СПб., 1997. - С. 65, 420.) В их числе - бывших белых офицеров - 936. (Там же, с. 421.)

Численность лиц, арестованных по делу Ленинградской контрреволюционной организации (на 7.02.1931)

http://se.uploads.ru/UCrhe.jpg

http://library.sociology.kharkov.ua/boo … ko/20.html

2

http://se.uploads.ru/oelw2.jpg
http://se.uploads.ru/V6HKv.jpg
http://se.uploads.ru/lRiHA.jpg
http://se.uploads.ru/tpTCr.jpg
http://se.uploads.ru/XOCKU.jpg

3

Роберт Штильмарк (1909-1985)

http://sa.uploads.ru/t/XpW03.jpg

Роберт Штильмарк (1909-1985) родился в Москве в семье инженера Александра Александровича Штильмарка. В 1929 году окончил Высший литературно-художественный институт имени В. Я. Брюсова. В том же году женился на Евгении Белаго-Плетнер. Евгения была специалистом по экономике Японии, в начале 1920-х годов работала в Японии с первым мужем, дипломатом. Вскоре у них родился сын Феликс, будущий эколог и биолог. Штильмарк работал референтом и заведующим отделом скандинавских стран во Всесоюзном обществе культурных связей с заграницей (ВОКС). Впоследствии был журналистом в газете «Известия», в ТАСС, работал редактором в журналах «Иностранная литература», «Молодая гвардия». Опубликовал книгу очерков «Осушение моря» (1932). С 1937 года — научный сотрудник и преподаватель кафедры иностранных языков Военной академии им. В. Куйбышева.

Во время Великой Отечественной войны был помощником командира разведроты. Получил ранение в боях под Ленинградом. В 1942 году был направлен преподавателем в Ташкентское пехотное училище, затем переведен в Москву, преподавал на Высших командных курсах РККА. В 1943 году он окончил Ленинградское Краснознаменное военно-топографическое училище, был старшим преподавателем военной топографии. В звании капитана служил в Военном топографическом управлении Генштаба. В 1944 умерла жена Штильмарка.

В 1945 году арестован по обвинению в «контрреволюционной агитации» и приговорен к 10 годам заключения. Был направлен в исправительно-трудовой лагерь Енисейстрой; здесь работал топографом, затем — заведующим литературной частью лагерного театра. Освобожден в 1955 году. Автор приключенческого романа «Наследник из Калькутты», написанного во время пребывания в заключении по заказу криминального авторитета, надеявшегося послать Сталину роман под своей фамилией и получить амнистию. Роман впервые опубликован в 1958 году, после освобождения и реабилитации автора. Выдержал несколько переизданий в 1959 году; новая волна интереса к роману пришлась на 1989—1993 годы.

Последние годы жизни (1970—1981) Штильмарк работал над автобиографическим романом-хроникой «Горсть света», которая впервые была опубликована в его четырёхтомном собрании сочинений в 2001 году

http://loveread.ws/biography-author.php … -Shtilmark

Отредактировано mss (2014-11-17 14:09:30)

4

Список руководящего состава ВТС подвергшихся репрессиям

http://sf.uploads.ru/pKETZ.jpg
http://sf.uploads.ru/rilZ4.jpg

5

http://se.uploads.ru/jG0Mx.jpg

6

7

Клодт Александр Георгиевич

Клодт Александр Георгиевич, 1900 г. р., уроженец хут. Паркопцы Тираспольского у. Херсонской губ., немец, из дворян, сын полковника царской армии, служил в армии Деникина, окончил Военно-топографическое училище, военный топограф 1-го разряда 3-го Военно-топографического отряда, проживал: г. Ленинград, Ивановская ул. Арестован 8 мая 1930 г. Коллегией ОГПУ 18 июля 1931 г. осужден по ст. ст. 58-6-10-11 УК РСФСР на 10 лет ИТЛ. Отбывал наказание в Белбалтлаге, работал топографом. Тройкой НКВД Карельской АССР 20 сентября 1937 г. приговорён по ст. 58-10 УК РСФСР к высшей мере наказания. Расстрелян в Карельской АССР (Сандармох) 8 октября 1937 г.

О БРАТЕ, О РОДНЫХ, О ДРУЗЬЯХ

Памяти Александра Георгиевича Клодта

http://sh.uploads.ru/t/7hWVj.jpg
Надежда Константиновна Клодт фон Юргенсбург и её дети: Елена, Константин, Татьяна, Александр, Борис, Сергей. 1907 г.

http://s0.uploads.ru/t/BZQN6.jpg
Александр Георгиевич Клодт с братом Алёшей. 1923 г.

Мой старший брат Александр Георгиевич Клодт был старше меня на 12 лет. Был милейший и очень добрый человек, глубокой порядочности и всецело преданный своему занятию топографией, требующему большого внимания и тщательности выполнения расчетов и составления топографических карт. Осуждён известными органами к расстрелу, состоявшемуся 8 октября 1937 года где-то в районе Медвежьей Горы.

Это было давно… Или, быть может, совсем не бывало? Нет, было. К сожалению, в действительности.

Родился я в 1912 году 28 июля в городе Гатчина (в 40 км от нашей бывшей столицы Петербурга) – это когда-то был чистенький придворный городок, известный как резиденция русских царей Павла I и, затем Александра III. Там, в дворцовом парке, расположен удивительно красивый дворец – творение знаменитого архитектора Бренна.

Сам город Гатчина был застроен преимущественно очень красивыми и разнообразными деревянными жилыми домами. Исключение составляли общественные здания: больницы, школы, военные городки (казармы), храмы, оба железнодорожных вокзала. Город утопал в зелени. Моя мать, Надежда Константиновна, была старшей дочерью военного инженера генерал-майора Константина Семёновича Черкасова и Анны Ивановны Черкасовой (в девичестве Митровой, уроженки г. Керчь). Семья дедушки и бабушки со стороны моей мамы нашла некоторое отражение в книге известного русского художника М. В. Добужинского «Воспоминания» (М., 1987), знавшего в детстве мою маму и её родителей. Первым мужем мамы был тоже военный инженер – барон Клодт фон-Юргенсбург, как мне говорили, внучатый племянник известного скульптора Клодта, чьи великолепные кони до сих пор украшают Аничков мост через Фонтанку на Невском проспекте в Санкт-Петербурге. (Как тогда почему-то было принято, военные инженеры составляли некую касту, свой круг даже после завершения военного образования, поддерживали дружеские отношения, роднились…).

В 1905 году мама овдовела, оставшись с шестью детьми в Одессе, где тогда жила семья. Мамины дети: Елена, Константин, Сергей, Александр, Борис и Татьяна – мои единоутробные братья и сёстры – впоследствии, в силу событий в России (война, революция), оказались разбросанными по белу свету.

Мой отец – второй муж моей мамы Баранов Николай Васильевич – тоже военный инженер, работавший до войны в Кронштадте, участвовал в Первой империалистической войне 1914 года в чине полковника русской армии. Он арендовал довольно большой одноэтажный дом на Берёзовой улице в г. Гатчина, где я родился и прожил все детские и юношеские годы.

Отец скончался от брюшного тифа в г. Могилёве, в военном госпитале, 29 марта 1917 года. Его я почти не помню, т. к. пока я рос, он был постоянно на фронте и домой приезжал очень редко. Смутно вспоминаю его похороны. Его привезли в Гатчину в запаянном цинковом гробу. Собралось большое число родных и друзей, чтобы почтить его память. По рассказам мамы, мой отец был очень строгим и порядочным человеком. Его отец (мой дед) В. В. Баранов был железнодорожником – служил на Нижегородской железной дороге в качестве начальника дистанции.

У отца были братья и сестры, среди них были и инженеры, и врачи, и военные. Один из них, которого я больше всех помню, был Василий Васильевич Баранов – до революции он был капитаном интендантской службы русской армии, весельчак и балагур.

В нашей семье кроме меня при маме остались лишь старшая моя сестра Лёля, бывшая замужем за А. Г. Карпенко с двумя дочерями Марией и Ольгой, родившимися в 1923 и 1925 годах, брат Саша и сестра Таня.

Константин – офицер, артиллерист, участник наступления Добровольческой Белой армии был, как говорили, по приказу одного из революционных вождей – Троцкого, расстрелян на Перекопе в числе многих пленных офицеров. Братья Сергей и Борис, гостившие в то смутное время у бабушки в Ессентуках, будучи отрезаны событиями от Севера, где жила мама, попали в возрасте 18–20 лет за границу. В Праге они сумели получить высшее образование архитекторов, и в дальнейшем работали в этой области. (Интересно отметить, что Сергей одно время жил в Эфиопии, где был придворным архитектором короля Хайле-Селассие I, а Борис, попав за океан, долго преподавал в каком-то Нью-Йоркском колледже русскую архитектуру. Оба они умерли в 80-х годах.)

Своё детство вспоминаю как самую светлую пору своей жизни. Наш дом со всех сторон был окружён густыми зарослями жасмина и сирени, под окнами каждое лето цвели нарциссы и пионы. Меня окружали любящие меня добрые люди, в доме постоянно звучала музыка (все мои братья играли: кто – на скрипке, кто – на виолончели, кто – на гитаре или на пианино).

Со смертью моего отца наступила трудная пора. Мама поступила на работу в железнодорожную школу учителем иностранных языков. В 1921 году скончалась от туберкулеза лёгких моя сестра Таня. Её здоровье нечем было поддержать – всё было недоступно. В 1919 году я поступил в школу, в классах сидели в пальто – так было зимой там холодно. Вскоре меня перевели в другую школу – бывшее реальное училище, где когда-то учились мои братья.

С большой благодарностью вспоминаю своих школьных учителей: учительницу русского языка и литературы Т. М. Ольдерогге, математика А. С. Кротова, физика Н. П. Раевского и других. Школу я закончил в 1929 году. Мой старший брат Саша в начале 20-х годов закончил Военно-топографическое училище и работал в зимнее время в Ленинграде, а в летние месяцы – в Смоленской, Псковской и Новгородской областях на натурных съёмках местности. Мы с мамой ежегодно во время летних каникул ездили к нему в гости, добираясь от ближайшей железнодорожной станции в деревенскую глушь на наёмной телеге.

Случилось так, что осенью 1929 года мой дядюшка Василий Васильевич  предложил моей маме, сложившись средствами, произвести ремонт какой-то части некогда большой квартиры на Ивановской улице в Ленинграде. И мы туда вскоре перебрались жить, т. е. мама, Саша и я (в Гатчине осталась только семья моей старшей сестры Лёли).

Я вскоре поступил на работу лаборантом в научно-исследовательский институт «Механобр», что находится на 21-й линии Васильевского острова.

Беда наступила в 1930 году, когда был арестован мой брат Саша – Александр Георгиевич Клодт. Волна арестов, прокатившаяся ещё тогда, поглотила его на целых 10 лет (он был посмертно реабилитирован в хрущёвские времена). Он в качестве заключённого работал тогда на строительстве канала Москва-Волга, а затем – на Беломорско-Балтийском канале топографом. Мы с мамой один раз даже ездили к нему на свидание на ст. Медвежья Гора в 1932 году. Саша всегда был и сохранился в моей памяти как милый и добрейший человек, заслуживающий доверия и дружеского отношения у всех его окружающих людей. Но у мерзавцев, лишивших его свободы, были, очевидно, иные мерки.

В 1932 году я поступил в Заочный политехнический институт и перешел на работу в пирометрическую лабораторию военного завода «Большевик», где успешно проработал до весны 1935 года. Как известно, 1 декабря 1934 года был убит видный и весьма популярный среди рабочих партийный и общественный деятель С. М. Киров. Этот террористический акт, как потом стало известно, имел своим заказчиком тогдашнего генсека Сталина, видевшего в Кирове своего политического соперника.

Затем, буквально с начала 1935 года в тогдашнем Ленинграде поднялась волна массовых политических репрессий (ведь надо было создать впечатление о неблагополучной обстановке в городе, где произошло указанное политическое убийство!). Пошли в ход доносы, составляемые на порядочных людей всякой нечистью, которой и в те времена было достаточно. Не было в городе семьи, не ждущей в тревоге ночного звонка в дверь представителей известного учреждения в военных шинелях с малиновыми петлицами...

Этот звонок прозвучал и в нашу квартиру в ночь с 6-го на 7 марта 1935 года. Явились в сопровождении дворника два военных.

Мамы в тот день дома не было (она была в Гатчине, у дочери), а у нас тогда жила шестилетняя девочка, наша родственница. Упомянутые «герои» сделали ночной обыск: вывернули на пол содержимое всех шкафов и полок в поисках каких-нибудь уличающих предметов. Не найдя ничего предусмотрительного, они не смогли меня тут же увезти в места столь отдаленные – мешала эта маленькая девочка, они не имели права оставить её одну. Мама, ничего не подозревавшая, заявилась домой около 3 часов дня и, увидев учинённый развал, сразу всё поняла. Меня тут же увезли в тюрьму «Кресты», что на Выборгской стороне, и посадили в одиночную камеру, где уже были пять человек – товарищей по несчастью. «Урожай» был обилен, и все тюрьмы были переполнены. Время было страшное... Через несколько дней меня почему-то переотправили в знаменитую тюрьму на Шпалерную улицу т. н. «Шпалерку», где поместили в большую камеру, там было не менее 60 человек, часть из которых спали ночью на дощатых щитах раскладываемых на ночь прямо на полу. Мне тогда было всего 22 года и мне, собственно мальчишке, было даже забавно всё это на себе переносить, как не имеющее ко мне никакого отношения. Помню одну интересную встречу в этой тюремной камере. Ложась вечером спать на этот деревянный настил, я промурлыкал один любимый мной вагнеровский лейтмотив Зигфрида, вдруг слышу чей-то голос: «Кто это так хорошо пропел?». «Это я» – говорю в ответ. «Завтра будем говорить!» – был решительный ответ. Так я познакомился с Фаддеем Яковлевичем Тиграновым, замечательным, умнейшим человеком, знающим и любящим настоящую музыку и поэзию. Ему уже тогда было далеко за пятьдесят, сёдые кудрявые волосы обрамляли армянское лицо энергичного и смелого человека. Он, как и я, чрезвычайно любил музыку Рихарда Вагнера, на почве чего и началось наше знакомство.

Через несколько дней мне было объявлено, что меня с мамой отправляют в административную высылку из Ленинграда на срок 5 лет. Причин, вернее поводов к этому у этих деятелей оказалось достаточно, чтобы таким вот образом расправиться с нами: я – сын полковника царской армии, брат – в заключении, два брата – за границей, мама – дочь царского генерала. И мы, распродав за бесценок всё, что у нас было, взяли билеты в плацкартный вагон и отправились к месту назначенной ссылки в Казахстан – станцию Челкар, чтобы далее следовать на верблюдах за 400 км в г. Тургай. Как выяснилось по прибытии в Челкар, в Тургай, к счастью, нам ехать не надо – там, как говорили, находились в то время семьи казнённых видных военачальников, общение нас с которыми кому-то показалось недопустимым.

Итак – Челкар: маленький одноэтажный городок около большого Челкарского озера. Кругом – голая степь, где весной цветут дикие тюльпаны, а потом пустыня, где там и сям видны скелеты скотины и даже людей, заносимые летом – песком, зимою – глубоким снегом. Можно себе представить, как я обрадовался, когда туда же попал Ф. Я. Тигранов со своей женою, очень милым и приветливым человеком. Ссыльные в этом самом Челкаре, преимущественно ленинградцы, составили заметную прослойку среди местного населения, поддерживающую между собой дружелюбные отношения и моральную, и деловую взаимную помощь. Среди ссыльных было очень много по-столичному образованных людей высокой культуры.

Я, конечно, сразу же поступил на нехитрую работу, которой гнушаться я не был приучен, да и зарабатывать какие-то гроши на жизнь было крайне необходимо. Работал я и чернорабочим, и маляром, и монтёром телефонной станции, и техником в местной Приаральской станции Ленинградского института растениеводства. Так прошло почти 3 года.

Осень 1937 года, по чьей-то команде буквально в один или два дня были арестованы все ссыльные мужчины, и я в том числе. Спустя пару дней содержания в какой-то саманной примитивной тюремной камере нас всех отправили куда-то в теплушках, как потом мы узнали – в г. Актюбинск, в пересыльную тюрьму. Со мной попал туда и один молодой (моих лет) ссыльный Гриша Чавчавадзе, на редкость приветливый и порядочный человек, мастер по всевозможным отделочным работам. Буквально через два-три дня начали формировать этап. Маму я последний раз увидел сквозь щёлку теплушки. Она вся в слезах стояла среди собравшейся толпы, провожавшей своих братьев, сыновей и мужей (куда – неизвестно). Среди прочих арестованных попали туда и мы с Гришей. Говорили потом, что все пожилые ссыльные, схваченные одновременно с нами и доставленные сначала в Актюбинскую тюрьму, были отправлены на лесозаготовки, где почти все погибли, не выдержав этой тяжелой работы среди суровой зимы. Наш эшелон, составленный из теплушек, двигался медленно, подолгу выстаивая на каких-то станциях, но мы понимали, что едем в направлении европейской части России. Охрана, как могла, издевалась над заключенными: кормили солёной рыбой, а пить подолгу не давали... Но, наконец, поезд встал. Куда же мы прибыли? Всех высадили из теплушек, велели сесть на свои брошенные на снег скудные вещи. Как мы поняли, нас привезли в г. Углич. Сидели мы, в ожидании дальнейшего, около опустевших теплушек. Какие-то чины шли вдоль многочисленных арестантов и зачитывали «приговоры». Кругом стояли конвойные, с немецкими овчарками, тут же пулемёты, на всякий случай. Дошли чины и до нас, зачитали мне и Грише Чавчавадзе: «Тройкой при Особом совещании (был тогда такой безответственный орган, распоряжающийся судьбами многих тысяч ни в чем не повинных людей) назначен срок по 8 лет!». Кругом, мы слышали, чаще всего звучала цифра 10! Мы даже засмеялись, так нелепо было слышать такой приговор! Но мы были молоды и полны сил, и даже та жестокая несправедливость, искусственно применённая к нам, казалась легко преодолимой нелепостью. Подумаешь, статья 58 УК, пункт 10 «Контрреволюционная агитация» – что это? кого мы агитировали? Потом в ходу была поговорочка: «Бойся числа 58, даже если ты не суеверен!». Но лагерная жизнь, так или иначе, началась. Через замёрзшую Волгу нас, построенных в длинную колонну, в сопровождении конвоя повели на левый берег в лагерь, расположенный там – мы попали на строительство Угличской ГЭС.

После пары дней отдыха – работа. От темноты до темноты. Надо было с помощью совковых лопат перекидывать песок с места на место. Видимо, ранее копавшийся там шагающий экскаватор не добрал, и нам нужно было что-то выравнивать. Угнетала бессмысленность этого нашего действия. Но время шло, и вскоре нашу бригаду, состоящую из прибывших этапом из Актюбинска (среди нас уголовников не было) перевели на правый берег, где был размещён другой лагерь. Там мы были использованы для работ по сооружению здания самой ГЭС и железобетонной плотины. Стояла по-прежнему очень морозная зима 1938 года, но работы, поручаемые нам, стали более осмысленными, т. к. уже намечались контуры строящейся электростанции. Долбили кирками промёрзшую морену, катали тачки с песком на перемычке, кругом – примитивные механизмы, краны, самосвалы, у которых платформа с землей от толчка съезжала на бок, ссыпая землю в отвал. Вскоре среди нас, заключённых, начали искать специалистов, т. к. стройка постепенно электрифицировалась. Вербовал специалистов один, тогда довольно молодой, инженер-электрик И. П. Калмыков – тоже заключённый. Я тоже попал в поле его зрения (студент 3-го курса как-нибудь!) и был назначен для исполнения электромонтажных работ – сначала незначительных (мне до заключения довелось работать электромонтером), а потом я уже стал возглавлять бригаду электромонтеров, занятых на монтаже сначала временных установок на основном сооружении (здание ГЭС), а потом и постоянных (щитов управления ГЭС, кабельной сети и пр.).

На Угличской ГЭС мне довелось познакомиться и поработать вместе с одним инженером-электриком весьма высокой квалификации – Генрихом Каэтановичем Шикером, тоже заключённым и тоже ленинградцем. Угличская ГЭС – маленькая электростанция всего на 2 агрегата со шлюзом, размещённым на левом берегу, созданным для пропуска судов, идущих по Волге. Вместе с Г. К. Шикером нам пришлось монтировать первый в СССР кабель-кран. Это сооружение применялось там для подачи бетона и прочих материалов и конструкций с берега в любую точку строящейся ГЭС и плотины. Площадь, охватываемая этим удивительным механизмом, представляла собою круговой сектор с радиусом примерно 400 м – равным расстоянию между двумя высокими башнями: неподвижной, на левом берегу Волги, и подвижной, движущейся по круговому наклонному рельсовому пути на правом берегу. Вершины обеих башен были связаны двумя толстыми тросами (в руку толщиной), по которым бегала тележка, на которую подвешивался груз. Как видите, несмотря на униженное и угнетённое состояние заключенного, инженерный интерес к совершаемому поддерживал меня «на плаву». Довелось мне монтировать в машинном зале ГЭС и электрическую часть двух мостовых кранов, которые, наверное, и сейчас обслуживают станцию. Окружали меня тогда мои товарищи электромонтеры, такие же ни за что осуждённые, прекрасные и добрые люди – их я не могу не вспомнить. Это и И. С. Козленко, В. С. Косолапов, С. А. Белицкий и другие. Угличская ГЭС была введена в эксплуатацию незадолго до войны, и её электроэнергия, передаваемая по двум линиям 220 кВт в Москву, сыграла значительную роль в поддержании жизнедеятельности столицы в те трудные военные годы...

В 1940 году меня этапировали на сооружение Рыбинской ГЭС, где я также участвовал в монтаже агрегатов, продолжая свой срок заключения. Какие удивительные люди были там рядом со мной – талантливые инженеры, среди которых мне особенно запомнился инженер-механик Серафим Гавриилович Ларин, с которым мы коротали свои лагерные дни. Река Волга в том месте, где строилась ГЭС, слилась с рекой Шексной, превратившись в мощную водяную артерию. Обе реки, оказавшиеся перегороженными плотиной, кишели рыбой. Поскольку рабочая зона, где строилась станция, была охраняемой – имелась возможность бесконвойного пребывания в этой зоне. Уже шла война, и нам часто приходилось видеть в небе летающие немецкие самолеты с чёрными крестами на крыльях, бомбившие городские объекты – бензохранилища и пр. Поскольку в лагере с едой было туго, мы с С. Г. Лариным занялись рыбной ловлей: смастерили себе лодку, связали сети и в ночное время, после завершения рабочего дня, снова выходили из лагеря и ловили рыбу. Попадались и щуки, и всякая другая мелкая рыба. Сами были предельно сыты и поддерживали других заключённых, которые в этом особенно нуждались.

Так текли годы... Война приближалась к победному завершению. Во время войны переписка заключённых с родственниками была запрещена и о смерти мамы я узнал значительно позднее, когда моя старшая сестра сообщила мне, что мама умерла в блокаду в апреле 1942 года от голода.

Ежедневная интересная работа по монтажу агрегатов ГЭС скрашивала ставшую уже привычную лагерную жизнь. Как ни странно, никакого озлобления на беспощадность тогдашних властей в моей душе как-то не осело. Тут причина была и в моей тогдашней сравнительной молодости, и увлекательной работе, принёсшей мне практические навыки для дальнейшей моей инженерной деятельности после освобождения. Меня освободили в феврале 1945 года, за 9 месяцев до завершения восьмилетнего срока заключения – «за высококачественную работу и отличное поведение» (так было в документе по этому поводу).

Обзаведшись после освобождения семьей (у меня три дочери), я поступил сразу же в проектную организацию, а в 1951 году – снова поступил на I курс Северо-Западного заочного политехнического института на факультет «гидроэлектрические станции». Таким образом, я свою жизнь посвятил и строительству гидроэлектрических станций (вынужденно), а затем и проектированию всех вопросов, связанных с электрообеспечением строительства этих станций, сначала Угличской и Рыбинской (в качестве заключенного), а затем Горьковской, частично Павловской на р. Уфе, а потом на р. Ангаре: Братской, Усть-Илимской и Богучанской ГЭС. Работаю и до сих пор, хотя мне, вроде бы и пора заканчивать свой трудовой (а быть может, и земной!) путь. Но так жаль расставаться с сияющим солнцем, лазурным небом и пением птиц, и, главное, с окружающими меня добрыми людьми!

Алексей Николаевич Баранов
(Воспоминания написаны в 2002 году, когда отец жил в Братске,
теперь он живёт с нами –
Надежда Алексеевна Баранова, старшая дочь, С.-Петербург)

В январе 2002 г., по приглашению питерских коллег, я принял участие в презентации 5-го тома «Ленинградского мартиролога». И во время этой презентации вручил Надежде Алексеевне Барановой книгу «Поминальные списки Карелии», в которой опубликовано имя расстрелянного топографа Александра Георгиевича Клодта. «Судила» его Карельская тройка. Из протокола заседания: «Отбывая МСЗ (меру соцзащиты. – Ю. Д.) в ББЛАГе (Белбалтлаге. – Ю. Д.), группировал вокруг себя к/р элементы Миньковского, Серапина и др. Оба оформлены в порядке приказа НКВД № 409. Распространял всевозможные клеветнические измышления в отношении экономического состояния Советского Союза и всячески восхвалял строй фашизма, заявлял, что: «только при фашизме может быть хорошая нормальная жизнь», а также выражал настроения повстанческого характера. Вредительски относился к порученной ему работе по топографической съемке трассы, за что лишен зачетов рабочих дней за все время нахождения в лагере. Лагадминистрацией охарактеризован отрицательно». Вот и весь суд. Расстрелян в Сандармохе. Там же расстрелян Владимир Михайлович Миньковский, помянутый в 5-м томе «Ленинградского мартиролога».

Я побывал в гостях у питерских потомков Клодтов, написал в Братск Алексею Николаевичу Баранову. Он откликнулся: «Та «кривда», по Вашему меткому выражению, была состряпана палачами для собственного оправдания их преступления, но подтвердила только их ничтожество и лживость».

Низкий поклон Алексею Николаевичу за воспоминания.

Юрий Алексеевич Дмитриев,
составитель Книги памяти «Поминальные списки Карелии»,
г. Петрозаводск

Надежда Константиновна Баранова, 1875 г. р., отбыв ссылку, вернулась в Ленинград. Помянута в Книге памяти «Блокада, 1941–1944. Ленинград».

В «Кировском потоке» вместе в матерью и сыном Барановыми были высланы также князь Георгий Леванович Чавчавадзе (1873 г. р.) и его сын Георгий, 1907 г. р. В Челкаре Георгий работал маляром. Был арестован УНКВД по Актюбинской обл. и осуждён на 10 лет лагерей.

Фаддей Яковлевич Тигранов (1885–?) – музыковед, автор книги «Кольцо Нибелунга» (СПб., 1910), был выслан в Челкар вместе с женой, Надеждой Константиновной, 1899 г. р.

Техник-конструктор Генрих Каэтанович Шикер (Шиккер), 1906 г. р., арестовывался в 1930 г., затем в 1935-м. Был осуждён, отбывал наказание в Белбалтлаге и Угличском ИТЛ, освобождён в 1942, отправлен на поселение. Вернулся в Ленинград в 1959 г. Умер в Москве в 1993 г. Помянут вместе со своим репрессированным братом Каэтаном (Константином) в Книге памяти «Мартиролог Католической церкви в СССР (М., 2000).

Кроме Александра Георгиевича Клодта в Ленинграде были репрессированы и другие Клодты.

31 мая – 2 июня 1935 г. Военным трибуналом ЛВО по делу «контрреволюционной террористической белогвардейской организации» были приговорены к расстрелу 7 дворян, арестованных после убийства Кирова; среди них правнук скульптора Клодта – техник-экономист Георгий Алексеевич Клодт фон Юргенсбург, 1898 г. р., бывший прапорщик Павловского полка. Все семеро расстреляны 2 июня 1935 г. Будут помянуты в 13-м томе «Ленинградского мартиролога». Жена Георгия Клодта – Любовь Александровна Клодт, 1894 г. р., арестована в 1938 г. в г. Меленки как «член семьи изменника родины» и осуждена на 5 лет лагерей. В 1951 г. была арестована вновь. После реабилитации вернулась в Ленинград. Помянута в Книге памяти жертв политических репрессий Владимирской области «Боль и память» (Т. 2. Владимир, 2003).

В ночь на 4 марта 1938 г. были арестованы бухгалтер завода фонарей Ленштамптреста Вольдемар-Николай Александрович Клодт и его жена Алиса Эдуардовна. Оба расстреляны 22 октября 1938 г. по так называемому Списку немецких шпионов № 17. Будут помянуты в 11-м томе «Ленинградского мартиролога». – Ред.

http://visz.nlr.ru/person/show/221031

8

БУЕВСКИЙ Апполон Леонидович.

БУЕВСКИЙ Апполон Леонидович. Полковник Генштаба Русской императорской армии. В 1920-х — военрук Тимирязевской сельскохозяйственной академии. В 1930 — арестован по групповому делу, в 1931 — приговорен к ВМН с заменой на 10 лет ИТЛ и отправлен в лагерь. Тинченко Я.Ю. Голгофа русского офицерства в СССР 1930-1931 годы / Часть II. Григорьев С. Штаб-офицеры старой армии на службе в РККА. eugend.livejournal.com/84305.html Материал взят с ресурса "Заклейменные властью": http://pkk.memo.ru/page 2/KNIGA/Bu.html И это - вся информация. В картотеке Лихотворика этой персоны нет. Может кто-то что-то знает еще про этого офицера - особенно о службе в РККА? Заранее благодарен. А упомянутую здесь книгу С. Григорьева кто-то м. б. встречал в сети? Эта книга вообще существует в природе?

       Отбывал наказание на Соловках. Упоминается в знаменитом автобиографическом романе О.В. Волкова "Погружение во тьму" (эл. версия: http://lib.ru/MEMUARY/WOLKOW_O/pogruzhenie.txt) как бывший военный топограф. "На перепутье между зверофермой и кремлем стоял древний скит с деревянной часовней, обращенной в контору лесничества. Там я часто встречал Аполлона Леонидовича Буевского - кадрового военного топографа. Он профессионально и красиво вычерчивал планы лесных кварталов, занимаясь этим, как, вероятно, и всем, что поручалось выполнять, методически и добросовестно. Холодком веяло от всегда сдержанного и педантично-официального, безукоризненно воспитанного Аполлона Леонидовича. Был он высок, худ и подтянут; правильные черты лица, отлично подстриженная бородка, темная, с небольшой проседью. Носил Аполлон Леонидович, как и все лагерники, бушлат, однако перешитый, ладно пригнанный к его сухой фигуре и только подчеркивающий дореволюционную армейскую выправку. В беличьей огромной шапке, с планшетом через плечо, в больших теплых перчатках светлой замши и офицерских сапогах он более походил на генштабиста, чем на нашего брата лагерника. Сблизили нас собачьи дела. Вспомнив, что в родословной одного моего пойнтера значился кобель некоего Буевского, я спросил о нем Аполлона Леонидовича. Оказалось, что как раз он и был этим заводчиком. Это сразу растопило лед; кровные пойнтеры были истинным увлечением моего нового знакомца, обладавшего поразительной осведомленностью по этой части. И замелькали имена охотников, судей, даты памятных выставок. Мы вскоре нашли и общих знакомых. А дилетантский характер моих познаний в области кровного собаководства дал возможность Буевскому взять на себя роль просветителя: между нами установились отношения ученика с наставником. Их, правда, отчасти предопределяла и значительная разница в возрасте. Буевский ценил субординацию, и мое почтительное выслушивание его суждений и приговоров на собачьи и охотничьи темы было ему по душе. Возражения его раздражали, однако всегдашняя выдержка не изменяла и тут: он лишь отчетливее произносил слова да на щеках выступала легкая краска. Так судьба столкнула меня - впервые столь близко - со стопроцентным "красным офицером", то есть выучеником царских училищ и полковых традиций, перешедшим безоговорочно к большевикам и служившим им преданно и в полном соответствии с усвоенным кодексом чести. Не берусь определить, было ли для этих представителей прежней замкнутой касты кадровых офицеров, выходцев из дворянских семей, на самом деле, в глубине души, безразлично - служить ли императорской России или разношерстным и разноплеменным правителям "Совдепии", как окрестили большевистскую Россию их однокашники и однополчане за рубежом, но лояльны они были безупречно. До кончиков ногтей. Воистину - более католики, нежели сам папа! Мне казалось немыслимым заговорить с Аполлоном Леонидовичем не только о тайных церковных службах, но и о жестокостях режима, разорении деревни, даже передать анекдот о Троцком или едкое высказывание о кремлевских правителях, приписываемое в те времена Радеку... Никакой критики порядков, никакого недовольства! Трехлетний лагерный срок - всего недоразумение, ошибка мелких чинов в органах, за которую власть не несет никакой ответственности. Сам Аполлон Леонидович о своем деле никогда ничего не рассказывал, как не распространялся и о своей карьере в советское время. Но лесничий Басманов и Каплан знали, что он занимал высокий пост в военной академии, был близок с Буденным, генералом Каменевым и погорел из-за знакомства с каким-то приверженцем Троцкого. В лагерь Буевский был доставлен со спецконвоем, сразу избавлен от общих работ и определен - по его выбору - в лесничество. Басманову было предписано "создать условия", а самому именитому зэку предложено начальником лагеря обращаться в случае нужды лично к нему, чем, кстати, Аполлон Леонидович ни разу не воспользовался. Жаловаться или о чем-то просить было несовместимо с его чувством собственного достоинства. Общение наше с Буевским сосредоточилось вокруг кинологических тем, милых сердцу охотника рассказов о подвигах наших любимцев - вислоухих красно-пегих пойнтеров, причем я малодушно подтверждал превосходство линий, идущих от собак... Буевского! Забегая немного вперед, скажу, что Буевский благополучно отбыл срок, поселился под Москвой и до очень преклонного возраста возглавлял какой-то отдел в закрытом (правительственном!) охотничьем хозяйстве в Завидове. И слыл непререкаемым авторитетом среди кинологов и охотоведов".

Dr. Kaminsky: Спасибо, Андрей! Очень интересный материал barnaulets пишет (цитата из книги О. Волкова): "...Так судьба столкнула меня - впервые столь близко - со стопроцентным "красным офицером", то есть выучеником царских училищ и полковых традиций, перешедшим безоговорочно к большевикам и служившим им преданно и в полном соответствии с усвоенным кодексом чести. Не берусь определить, было ли для этих представителей прежней замкнутой касты кадровых офицеров, выходцев из дворянских семей, на самом деле, в глубине души, безразлично - служить ли императорской России или разношерстным и разноплеменным правителям "Совдепии", как окрестили большевистскую Россию их однокашники и однополчане за рубежом, но лояльны они были безупречно. До кончиков ногтей. Воистину - более католики, нежели сам папа!" А вот это - шедевр. И это: "Мне казалось немыслимым заговорить с Аполлоном Леонидовичем не только о тайных церковных службах, но и о жестокостях режима, разорении деревни, даже передать анекдот о Троцком или едкое высказывание о кремлевских правителях, приписываемое в те времена Радеку... Никакой критики порядков, никакого недовольства! Трехлетний лагерный срок - всего недоразумение, ошибка мелких чинов в органах, за которую власть не несет никакой ответственности". Что же это такое? Выглядит впрямь как полная покорность и лояльность властям, и я, кстати, такие свидетельства лояльности встречаю на каждом шагу в биографиях моих клиентов. А это- шедевр абсолютный: "В лагерь Буевский был доставлен со спецконвоем, сразу избавлен от общих работ и определен - по его выбору - в лесничество. Басманову было предписано "создать условия", а самому именитому зэку предложено начальником лагеря обращаться в случае нужды лично к нему, чем, кстати, Аполлон Леонидович ни разу не воспользовался. Жаловаться или о чем-то просить было несовместимо с его чувством собственного достоинства." Это значит, что они и в местах не столь отдаленных устраивались порой очень недурно и простыми зыками уж точно не были. Я подтверждаю приведенный выше материал (тот редкий случай, когда худ. литература НЕ ВРЕТ!): имеется немало примеров, когда генштабисты, попав в лагеря, продолжали... заниматься своим профессиональным делом (например, С. К. Сегеркранц вел занятия со стрелками и комсоставом ВОХР).

Dr. Kaminsky: Ха и еще раз - ха! В списке офицеров РИА на 1909 г. этот Буевский - Леонид Аполлонович и отмечен как кавалерист, а не военный топограф: на 1 января 1909 г. – подполковник 2-го л.-драг. Псковского полка (г. Сувалки) (Общий Список офицерским чинам РИА на 1января 1909 г. С. 545) Что-то я подозреваю, это разные люди - один - гвардеец,а другой -военный топограф, если только такое вообще возможно...

http://wap.siberia.forum24.ru/?1-9-100- … 1392626477

9

http://sf.uploads.ru/t/cjyw6.jpg

Алексеев Иван Иванович, 1908, урожен. г. Выборга, военный топограф 1-го разряда 7-го топографического отряда УВТР № 4 штаба ОКДВА (п. Бира). Арест. 10.05.1937 УНКВД по ДВК. Осужд. 15.09.1937 ВТ ОКДВА по ст. 17-58-8 УК РСФСР к ВМН (расстрел заменен на 10 лет ИТЛ определением ВК ВС СССР от 11.11.1937). Реабилитирован 20.07.1957.

http://eao.memo27reg.org/kniga-pamati/-voennosluzasie

Дополнительные сведения о Алексееве Иване Ивановиче

30.12.1932–1933 – курсант-красноармеец топографической роты Топографического отдела Отдельной Краснознаменной Дальневосточной армии (ОКДВА);
01.11.1933–1934 – младший топограф Топографического отдела ОКДВА;
01.05.1934–1937 – топограф 2-го разряда топогеодезического отряда ОКДВА (с 15.04.1936г. 7-й топографический отряд).
Воинское звание – воентехник 2-го ранга, присвоено 13.02.1936г.

Уволен из РККА приказом НКО № 00109/оу от 05.05.1937г. по пункту 44 «в» (в связи с арестом).
Из представления на увольнение: «…Является двоюродным братом осужденного троцкиста-террориста Арнольда, держал с ним связь и знал о терактах до объявления процесса в печати. Арнольд воспитывался в семье Алексеева. Исключить по соображениям политико-морального порядка…».

29.12.1937 – бывший топограф 7-го топографического отряда осужден Военным Трибуналом на 10 лет тюремного заключения с лишением воинского звания, уволен.

10

ЛАНДИКОВ Герман Фридрихович
(26.10.1875 - 21.1.1938)

   Арестован 21 сентября 1937 года Управлением НКДВ по Ленинградской
области по обвинению в совершении преступлений, предусмотренных ст. 58-6 и 58-10 УК
РСФСР. Постановлением Комиссии НКВД и Прокурора СССР от 12 января
1938 года осужден к высшей мере наказания – расстрелу. Приговор приведен
в исполнение 21 января 1938 года в Ленинграде.
  Реабилитирован 2 апреля 1958 года.


Вы здесь » Военно-Топографическая служба » История и события » Политические репрессии